Как шиш торчит перед тобой; Нет милых сплетен — всё сурово, Закон сидит на лбу людей; Всё удивительно и ново — А нет не пошлых новостей! Доволен каждый сам собою, Не беспокоясь о других, И что у нас зовут душою, То без названия у них!.. — И наконец Но кто Я в роковом его просторе Великих дум не почерпнул. Нет! как оно, я не был волен; Болезнью жизни, скукой болен, (На зло былым и новым дням) Я не завидовал, как прежде, Его серебряной одежде, Его бунтующим волнам. —

Экспромтом написал я вам эти стихи, любезная Софья Александровна, и не имею духу продолжать таким образом. — В самом деле; не знаю отчего, поэзия души моей погасла;

По произволу дивной власти Я выкинут из царства страсти; Как после бури на песок Волной расшибенный — Пускай прилив его ласкает; Не слышит ласки инвалид; Свое бессилие он знает, И притворяется, что спит; Никто ему не вверит боле Себя иль ноши дорогой; Он не годится, и на воле! Погиб — и дан ему покой! —

——

Мне кажется, что это недурно вышло; пожалуйста не рвите этого письма на нужные вещи. — Впрочем если б я начал писать к вам за час прежде то, быть может, писал бы вовсе другое; каждый миг у меня новые фантазии…

— Прощайте, дражайшая.

— Я к вам писал из Твери и отсюда — а до сих пор не получил ответа.

Стыдно — однако я прощаю.

— И прощаюсь. —

М. Lerma.

Тетиньке и всем нижайшее мое почтение.

Пишите — что делается, и слышится, и говорится.

——

У Демидовой был, дома не застал; она была у какой-то директорши, — бог знает; — я письма не отдал и на днях поеду опять. — Не имею слишком большого влечения к обществу: надоело! — Всё люди, такая тоска, хоть бы черти для смеха попадались.



7 из 73