– Мое почтение! – сказал арендатор, сделав общий поклон, и опять, по-военному, слегка пристукнул каблуками.

Но, оставшись с доктором, Стягин почувствовал себя беспомощным и подавленным этою плотною семинарскою фигурой. Доктор был ему противнее, чем арендатор. С тем можно было прекратить разговор и выпроводить, а этого надо выносить, да еще ждать от него выздоровления.

– Сами-то вы не сможете перебраться на диван? – спросил доктор.

Стягин позвонил. Левонтий стал у двери, поглядывая разом и на доктора, и на барина.

– Ты, старичище, сможешь ли под мышки его взять?

Вопрос доктора резнул Стягина по нервам. Слово "его" в особенности показалось ему бесцеремонным.

"Этакое грубое животное!" – выбранился про себя Вадим Петрович и с оханьем стал подниматься сам с кушетки.

– Под мышки! Под мышки бери! – приказывал Стягин.

Но руки Левонтия задрожали от натуги; он взял барина под мышки, потянул к себе, но Стягин сделал неловкое движение и старик выпустил его.

Раздался острый крик. В правом колене нестерпимо зажгло.

– Вон как заголосил! Ну, так оставайтесь тут, коли так…

– Оставьте меня в покое! – продолжал гневно кричать Стягин.

– Я бы с моим удовольствием, – ответил все так же бесцеремонно доктор, – не у меня лихая болесть приключилась, а у вас…

– И вы ее даже определить не можете! – крикнул Стягин, переставший церемониться с доктором.

Он его сравнивал с парижскими известностями, к которым обращался несколько раз. Те, быть может, и шарлатаны, и деньгу любят, но формы у них есть, декорум, уважение к своей науке и к страданиям пациентов. А у этого кутейника ничего кроме грубости и зубоскальства не только над больным, но даже и над своею наукой, которую он ни в грош не ставит, рисуется этим и цинически хапает деньги за визиты и консилиумы.

– А вам легче от этого станет? С диагнозой вот так голосить будете или без диагнозы – одна сласть!