Мы снялись под вечер. Испанец был на вахте внизу, в кочегарке. Мне заступать вахту на руль через час. Я глядел с борта на огни в городе, курил и сплевывал в воду. Было жутковато идти в море на такой посудине и с такой командой, но, признаться, меня забавляло: что же будет дальше? Я думал: зачем этот фальшивый груз?

И вдруг надо мной на мостике я услышал ругань. Сначала вполголоса, потом крик:

- Ну и гони его! В шею!

И по трапу скатился человек. Это был матрос. Следом за ним сбежал вниз старший помощник капитана. Было уже совсем темно. Он подскочил ко мне вплотную, сгреб за плечо и зло тряс:

- А ты-то, ты можешь стоять на руле?

Это шипел он мне в лицо. Я крепче потянул папироску, огонек раздулся, и я увидел лицо, оскаленное от злости. Не лицо, а кулак.

- А конечно, - сказал я.

- Ну так марш, марш! - Он тянул меня, вцепившись в плечо. - Вахта? Какие вам еще вахты? По сто целковых на брата дают, а еще вахты!

- Ничего мне не известно, - говорил я.

Но мы были уже на мостике. Свет из нактоуза освещал лицо капитана - это он сейчас стоял на руле.

- Так вот и держи: зюйд-ост шестьдесят три, - сказал капитан, когда я взялся за штурвал.

"Странный курс", - подумал я. Я знал, что груз адресован на Ялту, что курс наш должен быть приблизительно градусов на двадцать южнее. Неужели такая поправка компаса?

Помощник стоял у меня за спиной и глядел через плечо, держу ли я пароход на курсе. Через пять минут он сунул мне папиросу в рот:

- На, кури!

И сам поднес спичку. Он стал ходить по мостику.

Я заметил, что он задерживается иногда подолгу в правом углу.

Наконец я увидел, что он запрокидывает голову, а вот швырнул за борт бутылку.

"Что за плавучий кабак, - думал я, - рулевой с папироской, а вахтенный штурман пьет на мостике прямо из горлышка!"

Я на минуту огляделся по сторонам: капитана уже не было.