— Строгий? — поинтересовался Павлик.

Игорь дернул плечом.

— Рыбак. А рыбаки все строгие. Понимаешь, штормы, ветрюганы… А твой батя — кто? Ну, где работает?

— На Енисее. Река такая.

— Знаю, что река. Кем работает?

— Лес сплавляет. Плотогон.

— Тоже на воде? Значит, тоже спуску не дает. Верно?

Павлик счел нужным неопределенно поморщиться, хотя отец у него был, кажется, самый добродушный человек на свете.

— Ты у Крабовых с батей гостишь?

— Не-е…

— А от кого ж тогда тебе влетело? — усмехнулся Игорь.

— И вовсе не влетело, — обиделся Павлик. — Так просто, от досады.

Игорь плутовато сощурился, — меня, мол, не проведешь, — но распалять нового приятеля не стал.

Шурик, откашлявшись, вернулся к мальчикам, улегся на гальке, глядя в накаленное солнцем чистое небо. Игорь долго вприщур глядел в морскую даль. Потом, отшвырнув окурок к воде, тряхнул рыжим чубом:

— Не нравится мне эта бунация!

Павлика заинтересовало незнакомое слово.

— Бунация — это по-какому? — спросил он.

— По-рыбацки! — с гордецой ответил Игорь. — Хочешь, объясню?

— Давай.

— Бунация — это самая тихая погода на море. Полный штиль. Вот сейчас полнейшая бунация. Видишь?

Море действительно было необыкновенно тихое. До самого горизонта — ни единой зыбинки. Солнечные лучи, отраженные зеркальным водяным простором, слепили глаза. Притихшие чайки белели на взморье, как бумажные кораблики.

Павлик не мог понять, отчего спокойное море не по душе Игорю.

— А почему тебе бунация не нравится? — спросил он.

— В бунацию, в мертвую бунацию очень неприятно по морю ходить, на соя тянет. Тоскливо как-то становится.

— А тебе-то что? Ты же на берегу сидишь.

— В том-то и дело, что мне не все равно. Я пока на берегу сижу. Понимаешь, пока! — сделал Игорь ударение на последнем слове. — Вечером уйду в море, — произнес он мечтательно.