Черноглазого мальчика никто не провожал.

Другой, рослый, но, видно, сильно ослабевший паренёк неловко закинул ногу на лесенку, приставленную к вагону.

Вова! — окрикнул его взволнованный женский голос.

Вова замешкался и, оступившись, упал, загородив дорогу.

Задержка рассердила полицейского. Он ударил мальчика кунаком:

Шевелись, болван!

Ничего! Крепись друг!

У соседних вагонов шла посадка девочек. Здесь было ещё больше слёз.

Люсенька, береги себя,— повторял пожилой железнодорожник, но видно было, что и сам он не знает, как это сможет сберечь себя его дочка там, куда её везут.— Ты смотри, Люся, пиши.

И ты тоже пиши,— сквозь слёзы шептала белокурая голубоглазая девочка.

Узелок-то, узелок возьми!— раздался растерянный голос.

Хлеба хватит ли?

Вовочка! Сыночек! Будь здоров! Крепись!— терпеливо повторяла пожилая женщина. Слёзы не давали ей говорить.

Не плачь, мама! Не надо, я вернусь,— сдвинув брови шептал ей сын.— Я сбегу, вот увидишь!..

Скрипя, одна за другой задвинулись широкие двери товарных вагонов. Плач и крики слились в один громкий протяжный стон. Паровоз засвистел, выбросил сизый фонтанчик пара, дрогнул, рванулся вперёд, и вагоны — красные, желтые, серые — медленно поплыли, мерно отсчитывая колёсами стыки рельсов.

Провожающие шли возле вагонов, всё ускоряя шаг, потом побежали, махая руками, платками, фуражками. Они плакали, кричали, ругались. Поезд уже миновал станцию, а толпа, окутанная дымкой серой пыли, всё ещё стремилась вслед за ним.

Рра-зой-дись! — орал полицейский, размахивая резиновой дубинкой.

...Вдалеке замер гудок паровоза, и над линией железной дороги, там, где за семафором скрылся поезд, медленно поднималось в небо облако чёрного дыма.

Вова плакал, прислонившись к наваленным в углу мешкам и чемоданам. При матери он старался сдерживаться, а вот теперь плакал. Ему вспомнилось всё, что произошло за последнее время.