Свои черты я с радостью променял бы на чьи-нибудь чужие, до того они мне обрьщли. После тридцати пяти лет в человеческом лице появляются первые намеки на то, каким оно будет выглядеть в старости. Уходящие вверх ото лба залысины набрасывают эскиз будущей плеши; морщины перестают разглаживаться, когда нахмуренная гримаса сменяется умиротворенным выражением или улыбкой; кожа дубеет, и румянцу все труднее сквозь нее пробиться. После тридцати пяти ваше собственное лицо начинает превращаться в тетеп1:о топ, напоминание о смерти, которое всегда с вами.

Лично мне мое лицо приходится созерцать постоянно: стол стоит прямо у окна, за которым, когда я сажусь работать, уже обычно стемнело. Вымытое стекло зеркалит как поверхность темного лесного пруда, передавая контуры, но поглощая цвета. А мне кажется, что очертания моего лица, хорошо видного из-за соседства с настольной лампой, и уже нечеткие абрисы мебели, украшенного лепниной потолка и тяжелой бронзовой люстры отражаются прямо в густом ночном воздухе. А может, они и действительно существуют там, за окном, тем более яркие и отчетливые, чем сильнее горит свет в моей комнате. Но ночью я обычно тушу его во всей квартире, оставляя только лампы над рабочим столом и на кухне.

Свет на кухне у меня горит, даже когда сам остаюсь в комнате, и гашу я его только когда в нее заходит бледное утреннее солнце. Делается это вроде бы для уюта, но в этой квартире жить по-другому и не получается.

Она просторная, старая, с высоченными потолками - без стремянки перегоревшую лампочку не поменять, - обставленная рассохшейся антикварной мебелью из карельской березы, чинить которую не хватит никаких денег, а продавать невероятно жалко, - квартира досталась мне в наследство от моей бабушки. Та часто брала меня к себе пожить, пока я был маленьким, поэтому когда ее не стало, а квартира досталась мне, я словно переехал обратно в свое детство.

Еще раньше, пока бабушка была здорова и я заезжал к ней в гости с ночевкой, меня не оставляло ощущение, что ее дом словно чем-то дышит.