Кэнди ожидала чего-то в этом роде, но тем не менее при последних словах Нормы по коже у нее пробежали мурашки. Проглотив комок в горле, она тихо спросила:

— Так он здесь и умер, в этой комнате?

— Да.

— А от чего? От инфаркта?

Норма покачала головой.

— О, не может быть! — Теперь Кэнди уже не сомневалась, как все было. — Значит, он покончил с собой?

— Да. Боюсь, именно так все и случилось.

Кэнди вдруг почудилось, что и без того маленькая комната стала еще меньше, а в углах ее, там, куда не проникал свет из давно не мытого окна, сгустились мрачные тени.

— Жуть какая, — поежилась она.

— Ты сама когда-нибудь убедишься, дорогая, — мягко произнесла Норма, — что любовь — это самое лучшее на свете. Или самое худшее. Такое, что хуже не бывает.

Кэнди промолчала. Она только теперь заметила, каким печальным стало лицо Нормы. Прежде, когда они виделись в последний раз, оно было совсем другим. Уголки рта Нормы опустились вниз, на лбу залегли морщины.

— Но вовсе не любовь разбила сердце Генри Мракитта, — продолжала Норма. — А...

— ...то, что город решили переименовать? — догадалась Кэнди.

— Верно. Ведь это же была его фамилия. Город носил имя Мракитта. Видимо, Генри считал, что быть тезкой города — все равно что быть немножко бессмертным, если можно так выразиться. А лишившись этого, Генри, наверное, решил, что и жить ему больше незачем.

— Вот бедняга, — сказала Кэнди. Норма кивнула.

— А записки он не оставил? Ну, то есть посмертного письма или еще чего.

— Какая-то записка была, но только смысла ее никто не мог понять. Насколько мне известно, там говорилось что-то о корабле, которого он, Генри, ждал.