Васена. Ой, не зови, тетя Душа! Страшно…

Авдотья. Что страшно-то? Страшней не будет!.. Слышь, будто откликаются.

Васена. Не… Почудилось… Шут пошутил.

Авдотья. Здесь и шут не пошутит. Глянь-ка, Васена, там вон — двое…

Васена. Где, тетя Душа?

Авдотья. Да вон, где ветлы обгорелые… И откуда взялись? Из подполья, что ли, вылезли?.. Будто клюкой шарят — угли свои разгребают, как и мы с тобой.

Васена (вглядываясь). Да кто ж такие? Чей двор-то?

Авдотья. Были дворы, да пеплом рассыпались… Не признаешь.

Васена. Ах ты батюшки! Никак, это Прохорыч и Митревна с гончарного конца!.. Что ж это? Они ведь далеко от нас жили, а тут — как на ладони.

Авдотья. Вся Рязань нынче как на ладони. Дворы и подворья — всё смерть сровняла.

Васена (кричит). Бабушка Митревна! Прохорыч! (Машет рукой.) Увидели нас. Сюда идут. (Бежит к ним навстречу.) Ох, в яму чуть не провалилась… Подполье чье-то!..

Старуха и старик в черных лохмотьях медленно подходят к ним. У старика вся голова замотана какой-то ветошью. Старуха ведет его, точно слепого. Увидав Авдотью, она всплескивает руками.

Митревна. Кузнечиха! Авдотьюшка! Да ты ли это?

Авдотья. Я, Митревна. Али не признала?

Митревна (плача). Воротилась, голубушка, воротилась, наша красавица, на беду, на разоренье свое поглядеть… Прохорыч, да ведь это ж кузнечиха, Никиты Иваныча жонка!

Прохорыч. Не вижу…

Митревна. Совсем он у меня слепой стал, доченька. С самого того дня, как горели мы, помутилось у него в очах.