– Так точно!

– Еще издевается! – крикнул кто-то из толпы.

– Чего с ним толковать, на губу его!

– Ишь салаги, распустились совсем, на шею скоро сядут.

– Эт-точно, им только дай волю… Пустите, я ему по роже стукну.

– Позор!

– С наше тут поживет пусть сначала, а потом уж рассуждает. Рассуждать-то мы все умеем.

– Ну можно, я ему по роже стукну?..

… На гауптвахте кормили старой капустой. Сыро было и довольно грустно. А грязно не было: я все время тем и занимался, что ползал по камере с мокрой тряпкой в руках. И все время я про себя пытался подразумевать. Временами казалось, что выходит. А временами – что нет.

Ночью я услышал шелест. Лаэль протиснулся между прутьями:

– Жаль, ты так не можешь. А то бы я тебя вынес. По-моему, сумел бы поднять.

Тут земляной пол камеры зашевелился, набух бугорок, затем он лопнул и из отверстия на свет божий показалась голова Мерцифеля.

– Привет, салага, – осклабился он, – гниешь? Ну-ну, давай. Кое-кому полезно.

– Что ты его дразнишь, – нахохлился Лаэль, – лучше скажи, подземный ход долго копать?

– За месяц управимся. Ну, если ты, чистоплюй, поможешь, тогда быстрее. Поможешь, а?

Лаэль потоптался на месте, не зная, что ответить. Жалко ему было своих белоснежных перышек.

Я спас его вмешавшись:

– Не надо ничего. Будем подразумевать.

– Это как? – хором спросили они.

– А вот так, – я закрыл глаза и скомандовал себе вслух: – Под гауптвахтой другой город подразуме-е-вать!

И у меня получилось. Наверное, оттого, что, проведя столько времени с половой тряпкой в слиянии, я сумел влезть в шкуру жителя этого города. Или оттого, что уж очень мне хотелось быть свободным и путешествовать дальше. В мире столько странного.

(Музыка та же).