После публикации «Моав» мы с настоящим Бансом возобновили знакомство. К книге он отнесся очень благожелательно и, кстати, напомнил мне о событии, напрочь вылетевшем у меня из головы.

Как-то раз, еще в самом начале нашей школьной жизни, я сказал Бансу, что мои родители мертвы.

– Как это ужасно для тебя! – Неизменно отзывчивый Банс был глубоко тронут.

– Да. Автомобильная авария. Но у меня есть три тетки, так что во время каникул я гощу то у одной, то у другой. Только поклянись, что никому не скажешь. Это секрет.

Банс кивнул, его покрытое пушком лицо сложилось в мину решительного вызова судьбе. И я понял: он скорее язык себе отрежет, чем скажет кому-нибудь хоть слово.

В конце триместра я поинтересовался у Банса, как он собирается провести Рождество. Он ответил, явно испытывая неловкость, что отправится к папе и маме – в Вест-Индию.

– А ты? – спросил он.

– Я, понятное дело, в Норфолк поеду, к родителям. Больше-то мне податься некуда.

– Н-н-но… Я думал, твои родители умерли и ты у теток гостишь.

– О. Ммм. Да.

Черт. Попался.

Банс выглядел обиженным и смущенным.

– Не обращай внимания, – сказал я, сверля его взглядом. – Понимаешь… я…

– Да?

– Я иногда заговариваюсь.

Больше мы этой темы никогда не касались – пока много лет спустя Банс не напомнил мне о ней. Его память сохранила тот случай с абсолютной ясностью. И он утверждает, что «Я иногда заговариваюсь» – точные мои слова.

Регулярно секомый, не вылезавший из неприятностей, вечно впадавший из одной крайности в другую, неспособный приладиться к жизни или избавиться от сомнений, я покинул приготовительную школу, став сахарным наркоманом, вором, выдумщиком и вруном.

Все продолжилось и в следующей моей школе, в ратлендском «Аппингеме». Новые кражи, новые сладости. К этому времени одни только количества поглощаемой мной сахаристой пищи начали облагать мое тело самой настоящей и мучительной данью.