Киншоу снова утер лицо рукой. Ему захотелось побежать к маме. Его трясло. Но он никогда к ней не ходил, всегда все сам, и нечего было бежать к маме из-за дурацкой птицы. Потом что-то мелькнуло у него перед глазами. Он поднял голову. Хупер стоял у окна в комнате Киншоу. И смотрел на него, смотрел.

Киншоу отвел глаза, медленно повернулся, прошел между тисами и вошел с черного хода в дом.

– Ага, испугался! Побежал!

– Это моя комната, и нечего тебе сюда ходить, Хупер.

– Так запирай, чего же ты?

– Ключа нет.

– Птицы испугался!

– Нисколечко.

– Даже заревел. Я точно знаю!

– Хватит тебе, хватит!

– Ворона, несчастная ворона. Ты что – ворон не видал? Ну, что бы она тебе сделала?

– Она...

– Ну? Что она сделала? – Хупер сморщился. – Ах, какая бяка эта ворона, напугала мамину радость.

Киншоу повернулся. Хупер смолк. Та затрещина ему хорошо запомнилась. У него вытянулось лицо.

– И вообще, чего ты ушел? Куда смылся?

– Не твое дело. Куда захотел, туда пошел, тебя не спросил.

– Знаешь чего, Киншоу? – Хупер вдруг подошел к нему вплотную, прижал его к стене, задышал в лицо. – Ты стал очень непослушным мальчиком. Ты стал вдруг ужасно дерзить. Это что еще такое, а, Киншоу?

Киншоу больно стукнул его по руке. Хупер отпустил его, отступил шага на два, но взгляда не отвел.

– Сказать тебе кое-что, а, младенчик? Тебе слабо войти в рощу.

Киншоу не ответил.

– Ты пошел, посмотрел и повернул назад. Потому что испугался, в штаны наложил, там темно!

– Просто я раздумал, вот и все.

Хупер сел верхом на стул у постели.

– Отлично, – протянул он ласково, коварно. – Ладно. Я говорю: тебе слабо. Вот войди в рощу. А я погляжу. Или лучше в большой лес. Слабо тебе войти в большой лес. Вот войди – и все будет нормально.