Калла в этот момент подбрасывала дрова, склонившись над очагом, – весьма соблазнительная цель. Джон, пошатываясь, подкрался сзади и облапил ее. Калла от неожиданности схватилась за раскаленную кочергу. Высвободившись из мужниных объятий, она сунула в рот обожженные пальцы.

– Такое занятие, чтобы не путаться у меня под ногами.

– Ты никогда не была против, чтобы я путался под ногами.

Джон обиделся. У Каллы и в мыслях не было его обижать, но обиды рано или поздно забываются, раны заживают. Почти все.

– Если и путался, я не успевала заметить. Неужто у тебя одно на уме – в постели покувыркаться?

Калла и сама была не прочь покувыркаться с мужем. Сейчас, пожалуй, как никогда раньше.

Но нельзя же валяться в постели круглые сутки оттого лишь, что мужу некуда себя деть. Тем более когда в лавку поминутно заглядывают покупатели.

Джон подошел к стойке, плеснул себе еще кофе, от души сдобрил виски.

– Знаю, чем заняться, – объявил он сухо. – Знаю, чем, черт возьми, заняться. И займусь.

Это означало напиться. Не просто выпить, а наклюкаться до чертиков, до бесчувствия. Он взял чашку с кофе, початую бутылку, еще пару бутылок, припрятанных под стойкой, а в придачу пакет пончиков и две банки пива. И пошел в сарай, и заперся там на три дня. Когда напиваться дальше не было смысла, вернулся в дом, принял горячую ванну, побрился. В тот день он замуровал черный ход и стал рисовать новую вывеску.

– Ты что там делаешь? – строго спросила Калла; она стояла подбоченясь, в позе Женщины, Требующей Ответа.

– Нашел занятие, – объяснил Джон Мозес. – У меня теперь свое дело, у тебя – свое, и в дела друг друга мы не суемся. Ты работаешь от рассвета до заката, а я – от заката до рассвета. Больше со мной не покувыркаешься – расписание не совпадает.

– Я не говорила, что не хочу с тобой кувыркаться.

– Так я и поверил!

Джон взял еще не просохшую вывеску, вскарабкался на стремянку и прибил над черным ходом. Краска размазалась, но надпись можно было разобрать: «Открыт Всегда».