Здесь место осколкам горячим. Смотрите, как бруствер изранен, ромашку уж точно не спрячет. Ромашка на бруствере… Чудо, растущее прямо в закат… Себя ощущая иудой, срывает ромашку солдат. И слышит ромашка — шепнул ей солдат, не скрывая вины: нельзя вас, ромашек, под пули… Хватает и нас для войны…

Госпитальная молитва

Я помню только боль — и ничего иного… Но все же из молитв всплывает исподволь никак не вспоминаемое слово, которое — единственный пароль… Оно, быть может, ключ, чтоб вырваться из плена — несвежих простыней и трещин в потолке, бесформенных теней на госпитальных стенах, бессонницы, отточенной, как нож на оселке. Я помню только жар — и ничего иного… И из войны в войну земной катится шар, стирая в пыль завещанное слово и обнажая лезвие ножа. А нож, как видно, зол и жаждет омовенья в кровавом и шальном безудержном пиру, и видятся в окно, как светопреставленье, судьбина беспросветная и тризна на юру. Я помню только тьму — и ничего иного… Молюсь, чтоб вопреки бессилью своему я вспомнил ускользающее слово — оно бы и прикончило войну…