А там ты ведьмой над огнем  В вертепе мрачном и глухом  Возлюбленного труп терзаешь  И по кишкам его гадаешь:  Доколе красоте твоей  Морочить и казнить людей?  И сведав то (помыслить страшно!),  Бросаешь воронью их брашно.  А здесь, на этой стороне,  Ты в перламутровом челне  Венерою пенорожденной  Плывешь по зыби полуденной;  И Альционы над водой  Взлетают мирною чредой;  Чуть веет ветерок, лаская,  И амброй дышит даль морская.  И тысячи других картин,  Которых зритель — я один,  Мучительнейших и блаженных,  Вокруг меня висят на стенах;  Тобою в окруженье взят,  Я стал как многолюдный град;  И в королевской галерее  Собранья не найти полнее.  Но среди всех картин одну  Я отличить не премину —  Такой я зрел тебя впервые:  Цветы насыпав полевые  В подол, пастушкой у реки  Сидишь и вьешь себе венки  С невинной нежностью во взорах,  Фиалок разбирая ворох.

Глаза и слезы

 Сколь мудро это устроенье,  Что для рыданья и для зренья  Одной и той же парой глаз  Природа наградила нас.  Кумирам ложным взоры верят;  Лишь слезы, падая, измерят,  Как по отвесу и шнуру,  Превознесенное в миру.  Две капли, что печаль сначала  На зыбких чашах глаз качала,  Дабы отвесить их сполна, —  Вот радостей моих цена.  Весь мир, вся жизнь с ее красами —  Все растворяется слезами;