При древе близ потока я узрел,

Как наш великий властелин Эрот

Куёт и точит жала метких стрел,

А дочь его немедля их берёт

И закаляет в лоне хладных вод,

Заклятьем отмеряя силу жал:

Чтоб ранили, иль били наповал.

И Прелесть я увидел тот же час,

А с ней бок-о-бок – Суетность и Спесь,

И Хитрость, обольщающую нас –

Уродливую тварь, пороков смесь;

Толь далеко от них, замечу здесь,

Стояли неразлучною четой

Восторг Любовный рядом с Добротой!

Краса явилась, отрешившись риз,

И Юность, в нежном цвете резвых лет;

А подле – Страсть, и Похоть, и Каприз,

А с ними – Ложь, и Сплетня, и Навет,

И трое тех, кому названья нет...

Поодаль же предстал моим очам

На яшмовых столпах подъятый храм,

При коем нимфы учиняли пляски,

Разоблачась едва ль не догола:

Ничто, опричь набедренной повязки,

Не сокрывало стройные тела;

Вседневной эта служба их была.

И сотни голубей и горлиц белых

Свивали гнёзда в храмовых пределах.

Уступчивость, разумная жена,

При входе в храм держала полсть в руке;

А Кротость, неподвижна и бледна,

Смиренно восседала на песке,

Что грудою лежал невдалеке –

Но Изощрённость близ неё, к несчастью,

Стояла, и соседствовала с Властью.

О сколь же вздохов пламенных витало

Во храме, сколь их слышалось внутри!

Желанье их рождало и питало,

Огонь от них слетал на алтари;

Их издают и смерды, и цари,

Немилые богине: как ни кинь,

А числю Ревность худшей меж богинь.

Приапа видел я, когда вошёл