Возмущенный ураганом безрассудных смертей он, задыхаясь, хрипит:

«Вытеку срубленный, но кровью выем Имя „убийца“, выклейменное на человеке!» «Война! довольно! уйми ты их! Уже на земле голо!» «Каждый ненужный даже, Должен жить. Нельзя ж его В могилы траншей и блиндажей Вкопать заживо!»

Фигляр и кривляка в жизни, он выступает, как величайший гуманист и воплощает в себе преступное человечество:

«Каюсь: я один виноват. В растущем хрусте ломаемых жизней. В христиан зубов резцы вонзая, Львы вздымали рык. Вы думаете — Нерон, это Я Маяковский, Пьяным глазом обволакивал цирк». «Люди! дорогие! Простите меня! Всех окаяннее, пока не расколется, Буду лоб разбивать в покаянии!»

И в огневорот мировых революций с грохотом падает последнее эхо:

«Земля еще подымет голову!» «Там, за горами горя Солнечный край непочатый! За голод, за мора море Шаг миллионный печатай!»

Но вот на дымных развалинах взорванной литературной Бастилии, на хаосе «великой маяковщины» вздымается титаническая фигура Вадима Баяна, выдыхающего океан громовых пророчеств. «Как некий Зверобог», он шагает «по трапециям млечных путей», «чтоб куда-нибудь выкрикнуть гранитные громы, чтоб лихорадились у времени пульсы, чтоб химерней вжирались вечности гольфштромы». Как грошевый апельсин, он сжимает гниющую землю, бросает ее в помойную яму вселенной и «по трупам веков в хороводы тысячелетий» тащит свое сердце, «большое, как Африка»:

«Под тяжелою поступью накренялась вселенная От зубовного скрежета сыпались зодиаки».

Звериным жестом бросает железную перчатку в искаженное лицо мира и предрекает гибель старых материков: