Перед внутренним взором возникла картина — светло-серый автоприцеп с небольшими окнами и плавным ходом. Хермансен почти чувствовал мягкость его рессор, глядя в боковое зеркало. А через лобовое стекло виделся неясный ландшафт, мерцающее море и, кажется, пальмы. Рядом сидела не жена, а кто-то другой, хотя он добросовестно пытался представить себе именно жену; но рассмотреть удалось лишь туманные очертания профиля, оказавшегося настолько знакомым, что это заставило сердце биться сильнее.

— Как, по-твоему, сыграют «Фригг» и «Люн»? Это спросил Коршму, сидевший в кассе рядом.

— Мяч круглый, — ответил Хермансен и стал заполнять карточку.

Ветер с моря трепал листья развесистого ясеня во дворе Андерсенов. Когда начинали раскачиваться ветки, ясень словно оживал, становясь похожим на огромное зеленое облако, плывущее по небу. В листве проглядывало что-то темное и нескладное: площадка, сбитая из деревянных досок и огороженная перилами. Немного выше висели два гамака.

Это было личное убежище Туне, еще с детских лет; она отстаивала право на свободу личной жизни, и даже младшие сестры не имели права забираться туда без спроса. Но Эрик мог приходить и сидеть там, когда хотел.

Туне лежала в одном из гамаков, а Эрик сидел и щекотал куриным пером ей под носом. Уголки рта чуть дрогнули, и она лениво отмахнулась рукой. Он воткнул перо ей в волосы, темно-каштановые, тяжелые, как у матери.

— Ты ведь не спишь! — ровное посапывание Туне было слишком правильным, чтобы его обмануть. На кофте он разглядел дырочку и, взяв за нитку, стал тянуть, распуская вязку. Туне вскочила.

— Перестань, балда, это же мамина! Бог ты мой, что она скажет?

— Интересно, что мне скажут в школе, — угрюмо сказал Эрик.

Она оторвала нитку и стала оплетать пальцы, играя «в узоры». Эрик уселся на краю гамака и смотрел на ее пальцы, создававшие все новые и новые узоры из нитки.

— А что тебе скажут?