«Открывается сердце на собственный стук…»

Открывается сердце на собственный стук, из темницы выходит бочком. Надвигается ветер и гонит листву подзатыльником лёгким, тычком. Эти красные листья бульварам к лицу, эти жёлтые льются в зрачки. Поднимаются статуи к Богу-Отцу: пионеры, пловчихи, качки в шлемофонах, ушанках ли — не разберёшь после стольких-то лет… И летит под воинственный марш, мимо каменных рож бронепоезд в парижский бутик.

Ашдод, Израиль

Ирина Каренина. Мы ехали читинским, в прицепном

«Счастье будет, любовь не кончится — что враги ей и что друзья…»

Счастье будет, любовь не кончится — что враги ей и что друзья! В ресторанном пустом вагончике буду ехать всё я да я. В бутербродном и винно-водочном, — Каберне моё, Каберне! — В колыбельном, качальном, лодочном, где графины звенят по мне. На конечной неблизкой станции выйду молча в небытиё. Никогда не проси: остаться бы. Не твоё это. Не твоё.

«Мы ехали читинским, в прицепном…»

Мы ехали читинским, в прицепном, храпел сосед, и плакала соседка. По Кальдерону, жизнь казалась сном, — но ведь была, — и улыбалась едко. Мы квасили с ковбоем с боковой — лихим парнягой в «стетсоне» и коже. И мерк вагонный свет над головой, и за окном созвездья меркли тоже. И вновь листва летела на перрон, бессонница терзала до рассвета, И мне никто — ни Бог, ни Кальдерон — не объяснял, зачем со мной всё это.