Смертушка ранняя, подоконье гераневое У мамки, у бабки, ломайте шапки, Да — в ноги им, в ноги! Катафалки, дроги, Не уйти от судьбы, выносите гробы — Крепкие полотенца… В новое оденься, Не жил счастливым — помрёшь красивым, Жизнь провороним — дак хоть похороним! Девки, ревите, вот он, ваш Витя, Санька, Серёжа, Ванечка, Алёша, Был живой, грешный, — лежит, сердечный, Холодный, белый: мамка ль не успела Беду отнять, в шифоньер прибрать, В глаза ей смотреть, первой помереть, Бабка ли продремала — поперёк не встала, Не заступила горю пути, не сговорилась наперёд уйти, — А что теперь! Костлявая в дверь, А лучше б сума, чума да тюрьма, Вместе б выхаживали, беду вылаживали, Дачки таскали, у запретки стояли, Кланялись до земли, кровиночку сберегли, Всё до нитки отдали, сытно не едали, Папиросы россыпью, рюкзаки под насыпью, Охранников матюги, Господи, помоги!

«Один человек (он глуп, но не так уж плох) пишет погибшему другу стихи…»

Один человек (он глуп, но не так уж плох) пишет погибшему другу стихи — на смерть, Естественно. Мол, прости, я тебя не спас, — плачет, конечно, и бьёт себя пяткой в грудь. В год — по два стишка: в день рожденья и похорон. Общество одобряет такую скорбь. Семья усопшего за поминальным столом всегда отдаёт поэту лучший кусок. Он даже известен в определённых кругах как близкий к N.N., почти что его вдовец, Почти что апостол и даже евангелист — он слышал, как тот говорил, а вы уже нет.