Порой умела тонко льстить

И обладала редким даром

Особам важным угодить

Филантропическим базаром.

Но ты, читатель, видел сам

В столице много этих дам.

XXXIV

Казалась Оленька послушной,

Немного скрытной иногда;

В красе холодной, равнодушной

В лице спокойном — ни следа

Мучений тайных и стыдливых.

Беседам лиц благочестивых

Она, головку наклонив,

Внимать с улыбкой безответной

Привыкла, злобу затаив.

Ей носит книги — плод запретный —

Угрюмый гимназист-кузен

В ее печальный, душный плен.

ХХХV

Она их с жадностью читала

В своей постели по ночам,

Она молилась и мечтала

Идти в деревню к беднякам.

И, что с ней будет там — неясно,

Темно и все-таки прекрасно.

Великодушные мечты,

Вы так младенчески наивны

И все же полны красоты!

Она тоскует: ей противны

Весь этот мир холодной лжи, —

Великосветские ханжи…

XXXVI

Но завтра Ольга встанет рано, —

И снова английский урок,

Унылый lunch,

И Летний сад. Враждебный рок

Стесняет в узкие границы,

О, дивы северной столицы,

Всю вашу жизнь!.. Холодный свет

Увидит Ольгу безмятежной,

Опять затянутой в корсет,

Чай разливающей небрежно

В прозрачный, матовый фарфор

Гостям, под легкий разговор.

ХХХVII

«Красива, но горда без меры», —

О ней девицы говорят,

Находят мертвым кавалеры

Ее очей глубокий взгляд

Она, бесчувственней и строже

Кумира мраморного, в ложе

Внимает Фигнеру порой.