рык без гнева,

Глаза потухли...

И лишь порою: небо, небо

Тебе напоминает джунгли,

И ты крошишь кусты и ящик,

Неукротимая, как раса,

Чтоб бюргер,

запахнувши плащик,

Летел и трясся!..

x x x

Неизвестность в любви

обращает меня к гороскопу,

Суеверьям, гаданьям

и прочим неверным вещам...

Ничего не хочу.

Занавешу окошко в Европу.

Буду сальную свечку

на скатерти жечь по ночам.

Я-то знаю, что зиму

нельзя пережить не надеясь,

И колдунья-душа

начинает трясти короба...

Но когда я впадаю

в сию неуемную ересь,

Мне не стыдно ничуть,

потому что и снег - ворожба.

Как поет расстояние

от этажерки до стула

Словно это простор,

где и поле, и лес, и дожди!..

А сегодня во сне

мне ладони свои протянула

Незнакомая девочка...

- Диво мое, приходи.

x x x

И родина, где я росла ветвясь,

Меня не видит и толкает в грязь,

И мусор доморощенных жемчужин

На откровенном торжище не нужен,

И город, где я счастлива была,

Закрыл ворота и сгорел дотла,

И прохудились сапоги, в которых

Я шла на свет,

и драгоценный ворох

Всего, что пело, я кидаю в печь...

Коль сгинул век, - то не себя ж беречь!

x x x

Я все тот же, все тот же

огромный подросток...

Е. Рейн

Ты, надевший впотьмах щегольскую рубаху.

Промотавший до дыр ленинградские зимы,

Ты, у коего даже помарки с размаху

Необузданны были и непоправимы,

Ты, считая стремительные перекосы

Наилучшим мотором лирической речи,

Обожая цыганщину, сны, парадоксы

И глаза округляя, чтоб верили крепче,

Ты - от имени всех без креста погребенных,

Оскорбленных, униженных и недобитых