- Послушайте, отдайте нам Пуську. Вы только что поймали его на Пушкинской. Вот калым!

И разжал ладошку с мятой трёхрублёвкой.

- На Пушкинской? - неожиданно тонким голосом спросил дядька. Это какой же, беленький? Ну-ка, ну-ка...

Он откинул дверцу кузова, схватил сачок - только не тот, огромный, а поменьше и сетчатый, - крутанул им в машине и вытащил Пуську, который болтался кверху лапками в сачке, как рыба в сетке, и - что самое странное - молчал.

Верка рванулась вперёд и протянула руки, но дядька поднял сачок и всё тем же тонким голосом зачастил:

- Хороший пёсик, беленький, нарядный! За такого троячки мало, за троячку не отдадим, лучше на воротничок его пустим!

И он стал медленно опускать сачок с Пуськой в машину. Верка ахнула, а у Владика сразу вспотели ладони. И тут он вспомнил... вспомнил...

- Стойте! - крикнул Владик и дрожащими руками ухватился за задний, застёгнутый на пуговку карман тренировочных штанов: там ещё с ночного путешествия лежали свёрнутые твёрдым квадратиком два рубля. - Стойте! Вот!

Дядька сокрушённо покачал головой, но вытащил сачок. И вытряхнул Пуську на землю. Пуська шмякнулся о камни, но не завизжал, а молча кинулся к Верке и прижался к её ногам. Верка схватила его на руки и стала целовать, как сумасшедшая, а потом крикнула:

- Бежим домой! Владичек, миленький, бежим!..

- Она теперь дома и снова ревёт, - сказал Владик, заканчивая эту историю, которую он одним духом выложил родителям прямо в прихожей. - Так что давайте деньги, я снова сбегаю на базар. Мама, что с тобой?

- Подождите, - сказала мама побелевшими губами. - Ты говоришь - будка? А ведь Анчара до сих пор нет...

- Спокойно! - крикнул папа. - Только не волноваться! Где мои очки? Всё это глупости, Анчар не тот пёс... Где мой кошелёк, чёрт побери? Лена, дай мне ещё десятку. Только без паники! Владик, где мои очки, я спрашиваю!