"Теперь, - говорит, - дело крепко припаяно, ни на полшиша они мне беды не сделают!" Из дыма, вишь, веревку свил: лесовики пришлые, - военный крючок им не по мерке пришелся... Только это Ерофеич на бережку под ивой переобуваться стал, - глядь, сбоку самые матерые лешаки друг у дружки в шубе лесных клопов ищут. Икнул он тут с перепугу, а лешие к нему, да за жабры: "Ага, сват, сто шипов тебе в зад, - тебя-то нам и не хватало!" Сунули его головой в дупло, да как в два пальца засвистят, так раки к ним со всего озера и выползли..."Эвона, - кричат, - вам закуска! Вон он, знахарь, вороний скоропечатник, ножницы раскорячив, из дупла торчит... Дня на три вам, поди, хватит!.." Так бы и источили. Однако и знахаря голой клешней за пуп не ухватишь. Вынул он из-за пазухи утоплого пьяницы мозоль, - на всякий случай завсегда при себе носил. Добыл серничек, чиркнул, мозоль подпалил: дупло пополам, будто бомбой его разодрало. Самого себя, как свинью, опалил, - однако случай такой: на мягкой карете не выедешь... Дополз домой, все село сбежалось, - по всему телу у него синие бобы, будто ситчик турецкий... Вот и сунься! Грибами теперь у нас, хочь сам архиерей прикати, не полакомишься.

"Неладно, - думает солдат, - выходит! По городам, по этапным дворам, по штабам-лазаретам, и слухом о таких делах не слыхать. Порядок твердый, все как есть одно к одному приспособлено. Будь ты хочь распролеший, - в казенное место сунешься, - шваброй тебя дневальный выметет, и не хрюкнешь. А тут коренное русское село, в тихую глухомань этакое непотребство вонзилось..."

- Ну, а к батюшке, бабушка, обращались?

- Обращались, розан мой, обращались. Насчет лесной погани, - говорит, это дело не мое. Один суевер ветку нагнул, другого по ушам хлестнуло, третий караул кричит. Серая брехня! Да и как вы к Ерофеичу обращались, пущай вас тот лекарь и лечит, который пластырь варил.

Обиделся, значит... Да вишь, брехня-брехней, однако ни попадья, ни ейные ребята тоже в лес и носу не кажут.