Можно не слушать народных сказаний,

      Не верить газетным столбцам,

Но я это видел. Своими глазами.

      Понимаете? Видел. Сам.

Вот тут дорога. А там вон — взгорье.

       Меж нами

              вот этак —

                         ров.

Из этого рва поднимается горе.

                         Горе без берегов.

Нет! Об этом нельзя словами...

       Тут надо рычать! Рыдать!

Семь тысяч расстрелянных в мерзлой яме,

       Заржавленной, как руда.

Кто эти люди? Бойцы? Нисколько.

Может быть, партизаны?

Нет. Вот лежит лопоухий Колька —

                        Ему одиннадцать лет.

Тут вся родня его. Хутор "Веселый".

Весь "Самострой" — сто двадцать дворов

Ближние станции, ближние села —

Все заложников выслали в ров.

Лежат, сидят, всползают на бруствер.

У каждого жест. Удивительно свой!

Зима в мертвеце заморозила чувство,

С которым смерть принимал живой,

И трупы бредят, грозят, ненавидят...

Как митинг, шумит эта мертвая тишь.

В каком бы их ни свалило виде —

Глазами, оскалом, шеей, плечами

Они пререкаются с палачами,

Они восклицают: "Не победишь!"

Парень. Он совсем налегке.

Грудь распахнута из протеста.

Одна нога в худом сапоге,

Другая сияет лаком протеза.

Легкий снежок валит и валит...

Грудь распахнул молодой инвалид.

Он, видимо, крикнул: "Стреляйте, черти!"

Поперхнулся. Упал. Застыл.