Бойцы ушли. Кандалин сел возле Некрасова.

Японец лежал с закрытыми глазами и не подавал признаков жизни.

Меж тем совсем рассвело. Сержант то и дело поглядывал на часы. «Тихо-то как! — думал он. — Кругом спокойно, словно ничего и не произошло сегодня ночью…»

Но эта тишина была обманчива. На самом деле, все подразделения Хандасинского участка в это самое время находились на своих боевых порядках и зорко следили за границей. Отбоя боевой тревоги еще не было: ведь никто не знал, что нарушитель границы пойман и сейчас лежит на оленьей тропе под охраной сержанта Кандалина рядом с истекающим кровью капитаном Некрасовым…

В это время японец пошевелился и застонал.

«Вот мразь! — в сердцах подумал сержант. — Четвертый год война идет, а тут отсиживайся, карауль вас, чертей!»

Кандалину, как и многим бойцам на Дальнем Востоке, казалось обидным, что война проходит без их участия. Но в то же время было совершенно очевидно, что они отсиживаются здесь не зря. Подобно сейсмографу, записывающему колебания почвы, происходящие за многие тысячи километров, дальневосточная граница отмечала ход войны: стоило гитлеровцам на фронте одержать хоть мало-мальский успех, как японцы наглели и устраивали вылазки на границе, если же фашисты терпели поражение, то и японцы поджимали хвосты.

Снова послышался стон. На этот раз стонал капитан. Он открыл глаза и пошевелил губами, видимо, он пытался что-то сказать.

— Что, товарищ капитан? Что? — наклонился над ним Кандалин.

— Шкура… Оленья шкура… Там… — Капитан обессиленно умолк.

На тропе показался Калинин. За ним шли несколько бойцов, врач и старший лейтенант, командир роты.

Врач осмотрел Некрасова.

— В санчасть, немедленно! — приказал он.

Потом он наклонился над японцем.

— Жив? — спросил старший лейтенант.