Крылья бабочка сложит, И с древесной корой совпадет ее цвет.

Кто найти ее сможет?

Бабочки нет.

Ах, ах, ах, горе нам, горе! Совпадут всеми точками крылья: ни щелки, ни шва.

Словно в греческом хоре

Строфа и антистрофа.

Как богаты мы были, да все потеряли! Захотели б вернуть этот блеск - и уже не могли б. Где дворец твой? Слепец, ты идешь, спотыкаясь

в печали,

Царь Эдип.

Радость крылья сложила И глядит оборотной, тоскливой своей стороной.

Чем душа дорожила,

Стало мукой сплошной.

И меняется почерк.

И, склонясь над строкой, Ты не бабочку ловишь, а жалкий, засохший листочек,

Показавшийся бабочкой под рукой.

И смеркается время. Где разводы его, бархатистая ткань и канва?

Превращается в темень Жизнь, узор дорогой различаешь в тумане едва.

Сколько бабочек пестрых всплывало у глаз

и прельщало: И тропический зной, и в лиловых подтеках Париж!

И душа обмирала Да мне голос шепнул: "Не туда ты глядишь!"

Ах, ах, ах, зорче смотрите, Озираясь вокруг и опять погружаясь в себя. Может быть, и любовь где-то здесь, только

в сложенном виде, Примостилась, крыло на крыле, молчаливо любя?

Может быть, и добро, если истинно, то втихомолку. Совершённое в тайне, оно совершенно темно.

Не оставит и щелку, Чтоб подглядывал кто-нибудь, как совершенно оно.

Может быть, в том, что бабочка знойные крылья

сложила, Есть и наша вина: очень близко мы к ней подошли. Отойдем - и вспорхнет, и очнется, принцесса

Брамбила

В разноцветной пыли! Александр Кушнер. Канва. Ленинградское Отделение, "Советский Писатель", 1981.

ВАЗА На античной вазе выступает Человечков дивный хоровод. Непонятно, кто кому внимает, Непонятно, кто за кем идет.