иль еще печальней об этом годе расскажу потом, о том, как стало

ничего не жаль мне. Не жаль стареть. Не жаль тебя терять. Зачем мне красота, любовь

и дом уютный,затем, чтобы молчать? Не-ет, не молчать, а лгать. Лгать и дрожать ежеминутно. Лгать и дрожать:

а вдруг - не так солгу? И сразу - унизительная кара. Нет. Больше не хочу и не могу. Сама погибну. Подло - ждать удара! Не женское занятье: пить вино,

по кабакам шататься в одиночку. Но я - пила.

Мне стало все равно: продлится ли позорная отсрочка.

Мне только слез твоих

последних жаль, в то воскресенье,

в темный день погони, когда разлуки каторжная даль

открылась мне ясней, чем на ладони... Как плакал ты!

Последний в мире свет

мне хлынул в душу

слез твоих сиянье! Молитвы нет такой

и песни нет, чтобы воспеть во мне

твое рыданье. Но... Даже их мне не дают воспеть... В проклятой немоте изнемогаю... И странно знать,

что вот придет другая, чтобы тебе с лица их утереть... Живу - тишком. Живу - едва дыша. Припоминая, вижу - повсеместно

следы свои оставила душа: то болью, то доверием, то песней... Их время и сомненье не сотрет, не облегчить их никаким побегом, их тут же обнаружит

и придет

и уведет меня

Идущий Следом...

Осень 1949

3

Я не люблю звонков по телефону, когда за ними разговора нет. "Кто говорит? Я слушаю!"

В ответ молчание и гул, подобный стону. Кто позвонил и испугался вдруг, кто замолчал за комнатной стеною? "Далекий мой,

желанный,

верный друг, не ты ли смолк? Нет, говори со мною! Одною скорбью мы разлучены, одной безмолвной скованы печалью, и все-таки средь этой тишины поговорим... Нельзя, чтоб мы молчали!"

А может быть, звонил мой давний враг? Хотел узн 1000 ать, я дома иль не дома? И вот, услышав голос мой знакомый, спокоен стал и отошел на шаг. Нет, я скрываться не хочу, не тщусь. Я всем открыта, точно домочадцам... Но так привыкла с домом я прощаться, что, уходя, забуду - не прощусь. Разлука никакая не страшна: я знаю - я со всеми, не одна... Но, господи, как одиноко вдруг, когда такой настигнут тишиною... Кто б ни был ты,