подумалось: а вдруг я — умер? И неужели вечность — лишь виденье, картина в раме, символ бытия? Я чувствовал, что в тёмной колыбели рождается, как еле слышный вздох, ворочаясь во сне, душа младенца. Я протянул десницу, чтоб прикоснуться к маленькому тельцу и убедиться: сумерки пока ещё лелеют дитя из тёплой плоти, сгусток веса. И ощутив ладонью тепло его дыханья, я подумал в полудрёме: нет, я жив! А три согбенных тени, кучно слившись, не двигались, и свет зелёной лампы был столь же неподвижен, и тишина незыблемо стояла, и в этой атмосфере, сгущённой, словно ладана куренье, незримой, словно звук, рождались медленно, как капли рос ночных, и растворялись в тёмном небе слова — "аве, Мария". Я понял, что есть вечность… А дальше — пустота…

………………………………………………

Проснувшись поутру, и вглядываясь в смутные размывы, куда уходят все воспоминанья, я ощущал, как в отсвете зелёном витает неизменное виденье и медленно истаивают звуки: "аве, Мария". * * * "А я хочу жить один!" — заявил мой сын. — "И тогда я не буду ни стричься, ни мыться!" А сестра возразила: "Один? Одному легко заблудиться, будешь плакать — никто не услышит". Я же, деток подслушав, подумал: в самом деле, кто одинок, тот, сбившись с пути, заплачет, и никто не придёт на помощь, — только кто из нас не одинок?