Пусть всех имен не назову, нет кровнее родни. Не потому ли я живу, что умерли они?

Была б кощунственной моя тоскливая строка о том, что вот старею я, что, может, смерть близка.

Я мог давно не жить уже: в бою, под свист и вой, мог пасть в соленом Сиваше иль где-то под Уфой.

Но там упал ровесник мой. Когда б не он, как знать, вернулся ли бы я домой обнять старуху мать.

Кулацкий выстрел, ослепив, жизнь погасил бы враз, но был не я убит в степи, где обелиск сейчас.

На подвиг вновь звала страна. Солдатский путь далек. Изрыли бомбы дочерна обочины дорог.

Я сам воочью смерть видал. Шел от воронок дым; горячим запахом металл запомнился живым.

Но все ж у многих на войне был тяжелее путь, и Черняховскому - не мне пробил осколок грудь.

Не я - в крови, полуживой, растерзан и раздет,молчал на пытках Кошевой в свои шестнадцать лет.

Пусть всех имен не назову, нет кровнее родни. Не потому ли я живу, что умерли они?

Чем им обязан - знаю я. И пусть не только стих, достойна будет жизнь моя солдатской смерти их. 1948 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, "Полифакт", 1995.

МОГИЛА МАТЕРИ Ни креста, ни камня даже на могиле этой нет, и никто мне не укажет никаких ее примет. Бугорок, с другими смежный, был на ней, но в долгий срок много вод умчались вешних и сровнялся бугорок. Только гнет травинки ветер, только... сжало грудь тоской: словно не было на свете русской женщины такой; словно в муках не рожала шестерых детей она, не косила и не жала, сыновей не провожала, не тужила у окна. Мне совсем бы стало горько, если б край, что нет родней, каждой тропкой, каждой горкой память не будил о ней. На озерках, на елани, за логами у леска, кто не видел с самой рани темного ее платка! С ребятишками по-вдовьи в поле маялась она Щипачева Парасковья,на полоске дотемна ставила, не зная лени, за суслонами суслон... Взять упасть бы на колени, той земле отдать поклон.