Кому предназначен его еженощный привет, Горящий во мраке над стылым скалистым откосом? Судам? Но какие же в этих краях корабли? Тем более — в бурю? Ну разве — незримые глазу… По крайности, па́руса в этой свинцовой дали За все эти годы он так и не видел ни разу. Богам или звездам? Но ватные панцири туч От дольней докуки небесный покой охраняют. И шарит в тумане по локоть блуждающий луч, И свечи прозрачную кровь на ступени роняют Вернее всего, потому лишь, что быть маяку Столичный чиновник велел, не бывавший здесь сроду. Смотритель немногое видел на долгом веку — Лишь ветер, да скалы, да темно-соленую воду. Что было до этого — сам уже помнит с трудом: Какое-то лето, гербы, и мундиры, и флаги, Кареты, ливреи, огнями сияющий дом, Какие-то речи и клятвы, соратники, шпаги, Конвой, коридор, каземат, кандалы, голоса, Бессонная ночь, эшафот возле окон острога, Пакет. «Вам предписано в двадцать четыре часа…» Простая одежда, брусчатка, повозка, дорога… А после — маяк. Он не ропщет. Не худший удел, Не повод отнюдь от тоски повредиться в рассудке. Покой. Свежий воздух. Безлюдье. Всего-то и дел — По лестнице вверх подниматься два раза за сутки, Огонь зажигать ввечеру и гасить поутру, Раз в месяц в подсвечник прилаживать новую свечку, Рубашку сушить на промозглом ноябрьском ветру, Плавник собирать и топить самодельную печку, Смотреть, как порою, пробившись сквозь тучи, луна Разбрызгает ртуть по морщинистой шкуре залива,