Голубые тянет провода.

В этот час, обычно над рекою,

Соловьев в окрестностях глуша,

Рассыпалась музыкой лихою

Чья-то беспокойная душа.

«Эх, девчонка, ясная зориночка,

Выходи навстречу — полюблю!

Ухажер, кленовая дубиночка,

Не ходи к девчонке — погублю!»

И почти до самого рассвета,

Сил избыток, буйство и огонь,

Над округой царствовала эта

Чуть хмельная, грозная гармонь.

Но однажды где-то в отдаленье,

Там, где спит подлунная трава,

Тихое, неслыханное пенье

Зазвучало, робкое сперва,

А потом торжественней и выше

К небу, к звездам, к сердцу полилось…

В жизни мне немало скрипок слышать,

И великих скрипок, довелось.

Но уже не слышал я такую,

Словно то из лунности самой

Музыка возникла и, ликуя,

Поплыла над тихою землей,

Словно тихой песней зазвучали

Белые вишневые сады…

И от этой дерзости вначале

Замолчали грозные лады.

Ну а после, только ляжет вечер,

Сил избыток, буйство и огонь,

К новой песне двигалась навстречу

Чуть хмельная грозная гармонь.

И, боясь приблизиться, должно быть,

Все вокруг ходила на басах,

И сливались, радостные, оба

В поединок эти голоса.

Ночи шли июльские, погожие,

А в гармони, сбившейся с пути,

Появилось что-то непохожее,

Трепетное, робкое почти.

Тем сильнее скрипка ликовала

И звала, тревожа и маня.

Было в песнях грустного немало,

Много было власти и огня.

А потом замолкли эти звуки,