Два сонных яблока у века-властелина И глиняный прекрасный рот, Но к млеющей руке стареющего сына Он, умирая, припадет.
Я с веком поднимал болезненные веки Два сонных яблока больших, И мне гремучие рассказывали реки Ход воспаленных тяжб людских.
Сто лет тому назад подушками белела Складная легкая постель, И странно вытянулось глиняное тело, Кончался века первый хмель.
Среди скрипучего похода мирового Какая легкая кровать! Ну что же, если нам не выковать другого, Давайте с веком вековать.
И в жаркой комнате, в кибитке и в палатке Век умирает, а потом Два сонных яблока на роговой облатке Сияют перистым огнем.
1924
***
Вы, с квадратными окошками, невысокие дома, Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!
И торчат, как щуки ребрами, незамерзшие катки, И еще в прихожих слепеньких валяются коньки.
А давно ли по каналу плыл с красным обжигом гончар, Продавал с гранитной лесенки добросовестный товар.
Ходят боты, ходят серые у гостиного двора, И сама собой сдирается с мандаринов кожура.
И в мешочке кофий жареный, прямо с холоду домой, Электрическою мельницей смолот мокко золотой.
Шоколадные, кирпичные, невысокие дома, Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!
И приемные с роялями, где, по креслам рассадив, Доктора кого-то потчуют ворохами старых "нив".
40
После бани, после оперы, - все равно, куда ни шло, Бестолковое, последнее трамвайное тепло!
1924
***
1 января 1924
Кто время целовал в измученное темя, С сыновней нежностью потом Он будет вспоминать, как спать ложилось время В сугроб пшеничный за окном. Кто веку поднимал болезненные веки Два сонных яблока больших, Он слышит вечно шум, когда взревели реки Времен обманных и глухих. Два сонных яблока у века-властелина И глиняный прекрасный рот, Но к млеющей руке стареющего сына Он, умирая, припадет.