Волны метели плескались рядом, беззвучно били в стеклянную стену. Что, если они выбьют стекла дома и вольются в комнату?

А может быть, они уже гуляют по родному дому и потому так холодно и горько на душе?

Он подошел к Сане, который читал "Крокодил", и сказал:

- Сань, я пойду.

- Да куда ты? Борис Иванович сейчас освободится. Поплаваем.

- Я пойду, Сань. Мне надо...

- Что тебе надо?

- Капли... для бабушки.

- Да брось ты! - Саня даже вскочил с места. - Подождет она свои капли.

- Нет! Она не может ждать! Не может!

Юный Шаров повернулся и быстро зашагал к выходу.

При нем никто никогда не умирал. Он не знал, как поступить в таком случае. И первое время жил как обычно. Включил телевизор, помчался во Дворец водного спорта. Только сейчас он почувствовал, что произошло что-то резкое, болезненное. Он постепенно начал понимать значение смерти.

Он защищался. "Она уснула... Она уснула, - сам себя убеждал юный Шаров. - Она не спала очень долго и отсыпается за всю жизнь.

Бывает же, что человек спит год, а то и больше. Летаргический сон..."

Он не хотел допускать смерть к Баваклаве. Он обманывал себя - она уснула! - ив этом обмане слились отчаяние и любовь.

Он шел, как водолаз по дну моря, разгребая мутные массы снега.

Его обгоняли трамваи, и тогда он бежал, потом снова шел. Ветер дохнул вдруг в лицо хлоркой. И перед глазами мальчика на мгновение возникла заманчивая голубая гладь бассейна, послышались всплески воды. Они звали его, но юный Шаров решительно тряхнул головой: нет! - и огляделся: в серых хлопьях метели раскаленным докрасна железом пылало слово "Аптека". Это от нее пахло хлором.

Ему вдруг стало жалко бабушку, хотя жалеть ее уже было поздно.

Никто ее не тревожил, ничего у нее не болело, и глаза не нуждались в свежих глазных каплях. Ей было хорошо. Вернее, никак. Плохо было ему. Мальчику казалось, что он жалеет бабушку, на самом же деле он жалел себя, осиротевшего без Баваклавы.