Волнуешься, — а в глубине покорный:        Не выгорит — и пусть. На дне твоей души, безрадостной и черной,        Безверие и грусть. И к вечеру отхлынет вереница        Твоих дневных забот. Когда ж в морозный мрак засмотрится столица        И полночь пропоет,— И рад бы ты уснуть, но — страшная минута!        Средь всяких прочих дум — Бессмысленность всех дел, безрадостность уюта        Придут тебе на ум. И тихая тоска сожмет так нежно горло:        Ни охнуть, ни вздохнуть, Как будто ночь на всё проклятие простерла,        Сам дьявол сел на грудь! Ты вскочишь и бежишь на улицы глухие,        Но некому помочь: Куда ни повернись — глядит в глаза пустые        И провожает — ночь. Там ветер над тобой на сквозняках простонет        До бледного утра; Городовой, чтоб не заснуть, отгонит        Бродягу от костра… И, наконец, придет желанная усталость,        И станет всё равно… Что? Совесть? Правда? Жизнь? Какая это малость!        Ну, разве не смешно?

11 февраля 1914

2

Поглядите, вот бессильный, Не умевший жизнь спасти, И она, как дух могильный, Тяжко дремлет взаперти. В голубом морозном своде Так приплюснут диск больной, Заплевавший всё в природе Нестерпимой желтизной. Уходи и ты. Довольно Ты терпел, несчастный друг,