— Вот и позавтракал, — едва-едва шевельнул он губами, когда ребята наконец побежали в школу. — Школьное безделье — самое вкусное. Когда ребенок бьет баклуши, они такие аппетитные. Как отбивные.

Он свернулся клубочком тут же в кустах, лег на свое лопуховое ухо и захрапел.

Спал он долго, и за это время очень изменился. Костюм снова стал ему велик, щеки ввалились, только правое ухо осталось таким же большим.

Баклуша уменьшался прямо на глазах. Казалось, еще немного — и от него останется одно только ухо.

— Ой, — протер он глаза своими маленькими ручками. — Так можно и с голоду умереть. Завтракать, обедать и ужинать всегда надо вовремя. Где бы мне еще поесть?

Он выглянул из кустов и принюхался. От натуги даже покраснел. На другом конце двора он почуял дворника, который, вместо того чтобы подметать, в задумчивости развалился на лавочке.

Человечек потянул носом, проглотил кусочек этого безделья и едва не поперхнулся.

— Нет-нет, взрослое безделье, взрослые баклуши жестковаты для меня. То ли дело — молоденькое, школьненькое, нежненькое… Вот прелесть! Надо пойти поискать. — И он затрусил в сторону школы.

Путаясь в своем нескладном костюме, Баклуша проскользнул в дверь. В школе стояла тишина. Из-за дверей классов доносились редкие голоса. «Катетом называется…» — слышался уверенный учительский бас. «Расстояние составит, составит расстояние… Расстояние будет равняться…» — мямлил за другой дверью робкий ученический голос.

Было так спокойно, что даже солнечные зайчики не прыгали, а тихо лежали на полу. Портреты классиков в коридоре провожали крадущегося маленького человечка укоризненными взглядами.

«Караул!» — хмурил брови Эйнштейн.

«Держи его!» — готов был крикнуть Ломоносов.

Но их крепко-накрепко удерживали рамы.

Баклуша, как собака на охоте, поводил носом то туда, то сюда. Нос его дрожал я раздувался. Сразу было видно, что он напал на след,