Глумов. Нет, вот я завтра окорочек велю запечь, да тепленький... тепленький на стол-то его подадим! Вот и увидим, что ты тогда запоешь!

Рассказчик (впадая в прострацию). Тепленький... окорочек. Это в своем роде сюжет...

Глумов (почти засыпая). Это ты верно изволил заметить... сюжет!

Рассказчик. Господи! А хорошо-то как!

Глумов (сквозь сон). Ой хорошо.

Рассказчик. Ой хорошо.

Глумов. Ой... (И захрапел.)

Рассказчик (в зал). Сомкнув усталые вежды, мы предавались внутренним созерцаниям и изредка потихоньку вздрагивали. Исключительно преданные телесным заботам, мы в короткий срок настолько дисциплинировали наши естества, что чувствовали позыв только к насыщению. Только к насыщению. Ни науки, ни искусства не интересовали нас. Мы не следили ни за открытиями, ни за изобретениями, не заглядывали в книги. Даже чтение газетных строчек сделалось для нас тягостным... Мы уже не "годили", а просто-напросто "превратились". Даже Молчалин, когда навестил нас, нашел, что мы все его ожидания превзошли. В согласность с этой жизненной практикой выработалась у нас и наружность. Мы смотрели тупо и невнятно, не могли произнести сряду несколько слов, чтобы не впасть в одышку, топырили губы и как-то нелепо шевелили ими, точно собираясь сосать собственный язык. Даже неизвестный прохожий, завидевши нас, сказал: "Вот идут две идеально-благонамеренные скотины!"

Глумов (издав стон, открывает глаза). Что? А?.. А ведь я, брат, чуть было не заснул.

Рассказчик. Да?

Глумов. Чайку бы выпить!

Рассказчик (вяло). Можно и чайку...

Глумов. С вареньем или без варенья?

Рассказчик. Без варенья...

Глумов. С каким без варенья?..

Рассказчик. С вишневым... без варенья...

Глумов хлопает в ладоши. Входит лакей.

Глумов (лакею). Чаю. С вишневым. Без варенья.

Лакей, оторопев от столь странного заказа, обалдело