Рассказчик. А может, как чадолюбивый отец, хочет одному из нас предложить руку и сердце своей дочери?

Глумов. А что? Ежели смотреть на этот брак с точки зрения самосохранения...

Рассказчик. Глумов! Голубчик! Ты что?! Ты что?!

Глумов. Ну, а ежели он места сыщиков предлагать будет?

Рассказчик. Но почему же ты это думаешь?

Глумов. Я не думаю, а во-первых, предусматривать никогда не лишнее. И, во-вторых, Кшепшицюльский на днях жаловался: непрочен, говорит, я.

Рассказчик (решительно). Воля твоя, а я в таком случае притворюсь больным!

Глумов. И это не резон, потому что век больным быть нельзя. Не поверят, доктора освидетельствовать пришлют - хуже будет. Слушай! Говори ты мне решительно: ежели он нас поодиночке будет склонять, ты как ответишь?

Рассказчик. Глумов, голубчик, не будем об этом говорить!

Глумов. Нет, брат, надо внутренне к этой чашке чая подготовиться... С мыслями собраться сообразно желаемого результата.

Рассказчик. На чашку чая... в квартал...

Глумов. Мысли испытывать будут... Ох!

Затемнение

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Рассказчик (в зал). Мы почти не спали и думали только о предстоящем визите к Ивану Тимофеевичу, долго и тревожно беседовали об чашке чая... Наконец настал этот вечер, и мы отправились в квартал, где были приняты самим Иваном Тимофеевичем.

Гостиная в доме Ивана Тимофеевича. Званый вечер в

разгаре. Полицейские в форме браво отплясывают с дамами

кадриль. Иван Тимофеевич вводит Глумова и Рассказчика.

Танцующие удаляются. Из залы слышатся звуки кадрили.

Иван Тимофеевич. Проходите, господа, милости просим. Мы уж тут давненько веселимся... Музыка, танцы и все такое прочее... Прошу садиться, господа.

Глумов и Рассказчик усаживаются. В гостиную заглядывает