история! Съёмка.               Санто-Доминго.                                           Яхт-клуб. И посасывает                            джин с тоником Христофор Кинофильмыч Колумб. Между так надоевшими дублями он сидит                и скучает по Дублину. Говорит он Охеде Алонсо: — Чарльз,                  а мы чересчур не нальёмся? В карты режется касик из Токио — пять минуточек подворовал, и подделанная история вертит задом                         под барабан. Как ты хочешь,                          трусливая выгода, в воду прячущая концы, чтоб история —                         она выглядела идеальненько,                         без кровцы. А историю неидеальную, словно старую индианку, чья-то вышвырнула рука, чтоб не портила боевика. А Колумб настоящий —                                         на хижины, им сжигаемые дотла, так смотрел деловито и хищно, будто золотом станет зола. Может быть, у Колумба украдена вся идея напалма хитро? Не войну ли накликал он ядерную, забивая в мортиру ядро? Псов охотничьих вёз он в трюмах на индейцев,                       а не на зверей. Увязая ботфортами в трупах, кольца рвать он велел из ноздрей. И от пороха жирная сажа, сев на белые перья плюмажа, чёрным сделала имя «Колумб», словно был он жестокий колдун. И Колумб,