не думал о вертлявом постреле, не гадал, что в кровати, царицам вверенной, раскинется какой-то присяжный поверенный. От орлов, от власти, одеял и кружевца голова

просяжного поверенного кружится. Забывши

и классы и партии, идет

на дежурную речь. Глаза

у него бонапартьи и цвета

защитного френч. Слова и слова. Огнесловая лава. Болтает

сорокой радостной. Он сам

опьянен своею славой пьяней,

чем сорокаградусной. Слушайте, пока не устанете, как щебечет иной адъютантик: "Такие случаи были он едет

в автомобиле. Узнавши,

кто и который, толпа

распрягла моторы! Взамен

лошадиной силы сама

на руках носила!" В аплодисментном плеске премьер

проплывет над Невским. и дамы,

и дети-пузанчики кидают

цветы и розанчики. Если ж

с безработы загрустится, сам

себя

уверенно и быстро назначает

то военным, то юстиции, то каким-нибудь еще министром. И вновь

возвращается, сказанув, ворочать дела и вертеть казну. Подмахивает подписи достойно и старательно. "Аграрные? Беспорядки?

Ряд? Пошлите,

этот,

как его,

карательный отряд! Ленин?

Большевики?

Арестуйте и выловите! Что?

Не дают?

Не слышу без очков. Кстати...

об его превосходительстве...

Корнилове... Нельзя ли

сговориться

сюда

казачков?!. Их величество?

Знаю.

Ну да!.. И руку жал.

Какая ерунда! Императора?

На воду?

И черную корку? При чем тут Совет?

Приказываю

туда, в Лондон,

к королю Георгу". Пришит к истории,

пронумерован

и скреплен, и его

рисуют

и Бродский и Репин.

4

Петербургские окна.

Синё и темно. Город

сном

и покоем скован. НО не спит