Я вижу выцветшие лица, Я слышу каждый вздох и шаг Бредущих длинной вереницей, Не помнящих родства бродяг. Под крик и плач грудных младенцев И причитанье матерей Идут толпой переселенцы К теплу неведомых морей. Оставив маленькое тельце Ребенка мертвого — земле, Идут понуро погорельцы В нерасплывающейся мгле. Я вижу грузчиков, лежащих В изнеможенье, в смертный час Отдавших груз, принадлежавший Не им, а одному из нас. Я вижу бурлаков на Волге И слышу их глубокий стон, Я вижу странников убогих, Стучащих боязно в окно. Я рвусь к забытым и забитым, Отверженным, осиротелым, К живущим иль давно убитым И до которых людям сытым И именитым нету дела… Ищу тепла я в скорбных взглядах, Тепла, которого не сыщешь У сытых, праздных и нарядных. Тепла забытых и забитых. Тепла живого душ открытых, Всех обездоленных и нищих.

1916

Смольный

Довольно! Довольно! Довольно Истошно кликушами выть! Весь твой я, клокочущий Смольный, С другими — постыдно мне быть. Пусть ветер холодный и резкий Ревет и не хочет стихать, Меня научил Достоевский Россию мою понимать. Не я ли стихами молился, Чтоб умер жестокий палач, И вот этот круг завершился, Россия, Россия, не плачь! Не я ль призывал эти бури, Не я ль ненавидел застой?