Ниспровергали) вернул мощь и достоинство он.

И если прежде совсем отстраняли любое сословье,

Сразу же снова к себе все он сословья привлек.

Если же что-то в законах он сам пожелал уничтожить,

Чтобы народу суметь тем услужить своему,

То это было, он знал, что родителю нравилось прежде:

Но, как и должно, отцу родину он предпочел.

Я не дивлюсь: ведь не все ли, что принцепсом этим вершится,

110 Кто благородным рожден и с просвещенным умом,

Коего девять сестер омыли кастальскою влагой,

Философией самой было ему внушено?

Множество было причин, что народ раболепствовал целый

Пред королем: это зло лишь и пугает его.

Мог бы, однако, король, если б он захотел, отовсюду

Страху в угоду богатств нагромоздить без числа.

Всем этим он пренебрег: снова всех безопасными сделал,

Всякое зло удалил, что породила боязнь.

Так вот, других королей страшились народы, его же

120 Любят: страшиться при нем нечего больше теперь.

Принцепс, надменным врагам страх внушать ты должен немалый, -

Твой же не должен народ, принцепс, страшиться тебя;

Те боятся тебя, – мы тебя почитаем, мы любим.

Будет наша любовь, – что ты боишься, – у них.

Так, безмятежным тебя, защищенным без всякой охраны,

Здесь охраняет любовь; там же – единственно страх.

Даже и внешние войны, коль схватятся галл и шотландец,

Всем не страшны, лишь бы ты, Англия, дружной была.

Но далеко будут распри от нас; и какие причины

Есть для того, чтоб они здесь зародиться могли?

Ибо, во-первых, о праве короны и титула больше

Нет и вопроса теперь, да и не может он быть.

В споре, что часто бывает, ты стороны обе сливаешь, -

Так, благородные, спор кончили – мать и отец.