Старый Нил и племянничный внук зажили на Херсонесской земле. Только немцам они никогда не звонили в Торпан: вырыли под колоколом яму и обрубили канат, на котором он висел.

Колокол упал, и его засыпало песком. Стальную проволоку скрутили и убрали в дом.

Прошла немецкая оккупация, вернулись наши моряки. Они помогли старому Нилу откопать колокол и повесить на прежнее место.

Снова Торпан начал звонить, гудеть при тумане и шторме, предупреждать корабли об опасности.

Моряки говорили: «Погоди, Нил, мы тебе установим сирену-автомат. Сиди в доме, отдыхай. Она сама гудеть будет». Но старый Нил любил свой колокол и не хотел менять его на сирену-автомат. Он качал педаль и слушал, как гудит, размешивает туман колокол, пересиливает шторм. Час за часом качал педаль, сворачивал газетные папироски из крошеного табака, курил и думал о прожитой жизни.

Нила подменял Жорка. Он приспособился толкать педаль и готовить уроки. Жорка учился в техникуме.

Старый Нил надевал бушлат и потрепанную, без ленточек бескозырку. Ковылял к морю. След деревянной ноги оставался на влажной земле.

Нилу нравилось в шторм постоять у прибоя.

Волны разбивались о скалы и вспыхивали пламенем брызг. Брызги ожигали колокол и сбегали с него мутными струйками. Торпан гудел то глуше, облитый морем, то звонче, когда море не доставало до него. Тяжелый, он почти не двигался от ударов била, и под ним, как под крышей, лежал круг сухого песка.

Старый Нил, надышавшись штормовым морем, возвращался в дом. Растапливал печку и ставил чайник.

Запах тумана сменялся в доме запахом печного огня, свежей золы.

В рукомойнике с железного стерженька стекала по капле вода и стучала в таз.

Жорка вырос у старого Нила под гул Торпана и стук капель из рукомойника. Эти звуки сделались звуками его детства.