Тем временем процесс в неискушенном Витином сознании продолжался. Всех девочек он сравнивал теперь со Стеллой, как с этаким эталоном, и постоянно убеждался в ее превосходстве над остальными. "Да нет", - думал Витя, - "Просто она действительно лучше других, я хладнокровно выбрал ее, и это совершенно естественно. Если я увижу кого-нибудь лучше, то сразу это оценю и сделаю правильный, трезвый вывод..." Но все эти доводы не в силах были уже что-то изменить, и постепенно все четче обрисовывалось убеждение, что лучше Стеллы никого быть не может, и это убеждение прочно вставало в центр всего мира... Витя этому еще не верил, он верил в свой трезвый расчет, и тому подобные вещи, но само состояние ему уже нравилось - постоянно думать о НЕЙ, вспоминать фрагменты ее лица и любоваться ей самой, вспоминая каждую мелочь. Все существование было теперь подчинено одному - жить, чтобы думать о ней и видеть ее: это развлечение ему нравилось, по крайней мере ничем подобным раньше он не занимался. Все отношение к лагерному режиму совершенно изменилось: например, ненавистная зарядка стала теперь самым приятным занятием за весь день. Засыпая, он начинал разговаривать сам с собой: несколько раз убедительно доказывал сам себе, насколько она красивая девочка ("Ты просто не понимаешь, какое у нее прекрасное лицо..." И следовали детали). Лица ее вскоре он уже просто вспомнить не мог, возникали лишь отдельные фрагменты: оно слилось с его восприятием, стало "нулевой точкой". Он обнаружил однозначное соответствие Стеллы с его ранее разработанным идеалом: он всерьез был уверен в этом, хотя на самом деле, по-видимому, сам идеал незаметно совместился со Стеллой.

И вдруг Витя спохватился. Произошло это очень просто: он внезапно вспомнил слово "любовь". Именно это слово, которое раньше ему казалось глупым и ненужным, и которого он раньше избегал в своей речи. Вспомнив, Витя немного подумал, и с ужасом обнаружил, что это, кажется, где-то как-то, наверное, и есть оно самое...