Доктор, часовой, служитель - все стояли по ту сторону двери. Мне было нестерпимо стыдно: все, значит, слышали. Позор, позор! Я быстро пошел, сбивая ногами ковер и спотыкаясь.

Доктор догнал меня. Я слышал, как он говорил:

- Все же удача, удача! - и похлопывал меня по спине.

"Все же" - это то есть, несмотря, мол, на идиотство моего поведения?

2.

Через десять дней, в которые я избегал встреч с моим приятелем-доктором, мне принесли на дом пакет.

На машинке была написана целая тетрадка. И письмо рукой доктора. Я чувствовал, что краснею. Доктор писал:

"Ваши трофеи. Неожиданные, сознаюсь. Положили бумагу. Пять дней лежала так. На шестую ночь стал писать. Материал, может быть, и для вас".

Я открыл тетрадку и начал читать.

"Когда маму хоронили в мороз, так я был рад, что тетке пришлось всю дорогу мерзнуть. Она и плакала только от холоду. А маме было хоть бы что. А когда стали засыпать, я видел, как тетка первая взяла мерзлый ком глины, и отлично я видел, как она с силой швырнула его сверху в гроб. Стукнуло, как камнем. Даже могильщики поглядели. Тетка сделала преподобную рожу и завыла сиплым голосом. А как ехали в трамвае с кладбища, тетка на весь вагон мне говорила: "Береги, Петя, совесть; без совести не проживешь". Наши билеты кончились, надо было брать другие, тетка стала всхлипывать. Все на нее глядят жалостливо. Проехали зайцем до дому, а тут она вдруг как вскочит и давай орать:

"Ой, проехали, ой, с горя и не увидели", - и скорей в двери.

Дома сейчас же, не раздеваясь, схватила мамину подушку и ушла. Пришла через час и заперлась в уборной. Я уж знал: купила морфию и вспрыснулась. Потом сидела на кровати, ноги поджавши, и хлопала глазами, как сова, пока не повалилась на подушку. Тогда я обшарил ее и нашел 87 копеек, что осталось от маминой подушки. У нас дома все мамино. Я взял 87 копеек, запер тетку в квартире и пошел в кино. В кино как раз передо мною пол-экрана закрывал какой-то дылда.