Повернулись тут и прочие, друг к дружке с седла тянутся, спросить хотят, что с королем приключилось, - рты настежь, языки мельницей. Да что ж с одним языком сделаешь, ежели колокол черти унесли?
Смятение тут пошло, коней вальсом вертят, лесной воздух глотают, пальцами слова подпихивают, - хочь бы хны!.. Пропала вся словесность, как есть, даже и чертыхнуться нечем.
А тут и собачки подбавили. Натянула вся свора сыромятные ремешки, зады дрожат, глаза - сверчками, да как заголосят:
- Что ж это за охота, сукины вы дети?! Вон там за кустом лис с огненным хвостом прочертил, - а нас не спускают!
Шарахнулась тут свита, завертелись охотнички... Слыханное ли дело, чтобы людям молчать, псам разговаривать? А псы так и надсаживаются. Лопнули ремешки, собачки по осиннику так и брызнули... Ан, король ни с места! Лоб перчаткой утер, да гневный знак доезжачему сделал: труби, мол, в рог, сзывай их, вислозадых, назад, - какая, мол, теперь охота...
Приложил охотничек гнутую завитушку к устам, надул щеки арбузом, ан из рога, как из карася, одна безгласная тишина кольцом вьется.
Испужался король, свита фуражки долой, - лбы крестят, да поводья почем зря туды-сюды дергают... Надоело коням в карусели вертеться, повернули к седокам головы, зубки оскалили, да как заржут:
- И-го-го! Матерям вашим - кобылам сто плетей в зад! Задергали нас совсем... Чего, дружки, на них, обалделых, смотреть - гони в королевские стойла... Видно, нынче дело - табак, завертят они нам головы окончательно!..
Прикусили мундштуки, задами друг на дружку нажали, выстроились по четверо в ряд, да как дернут марш-маршем к золотым королевским кровлям, что над холмом светлым маревом горели, - аж седоков к луке будто ветер пригнул. Ни топота, ни хруста: облака над лесной полянкой вперегонку плывут, - поди-ка, услышь-ка...