Питер и избитый им легионер даже рассмеялись, полуобнявшись. Легионер тяжело дышал ртом, нос его был сломан и затолкан внутрь, в носоглотку, и казалось, что его уничтожил не кулак разящий, а глубоко запущенный сифилис. Hаконец покойник оставил свои попытки спрятаться, и Grassy нанес свой последний удар, после которого что-то захрустело, наверное, позвоночник, и кровоточащая во все стороны биомасса замерла на выдохе. Стало как-то даже на порядок светлее. Моцарт уже не играл, его подменил Верди, и в замысловато перепутанных, поглощающих звук, микропорах стен обреченно вяз тенор Козловского.
Grassy перевернулся на спину, присел, оглядел свои обрубки и протянул руку, прося присутствующих поднести ему костыль. Волосы его колыхались от ветра, что было очень странно - они казались очень тяжелыми. Питер снова поднял палку и удивился произошедшей с ней перемене. Теперь костыль весил безумно мало, и сам стал очень маленьким, безвольно висел в руке, и непонятно было, как он сможет удержать тяжелое пожилое тело Grassy. Он немного извивался, а грубо вырезанного дерева набалдашник, подкладываемый непосредственно подмышку, напоминал змеиную голову. Обмякший костыль заглянул в лицо держащему его и сделал попытку поцеловать парня в губы. Питер инстинктивно отстранился, он боялся змей. Костыль обиделся и окончательно сник, напоминая выстиранный кушак. Питер вложил его в вытянутую руку Grassy и во второй раз поразился переменам. Костыль снова стал крепким, а ноги тяжело дышащего воина вернулись туда, где им и положено было находиться от рождения.