Почему у всех лошадей цыганские глаза? У кошек глаза пронзительно умные, как у бабушки, баюкающей заболевшего внука, у змей и собак преданные и глупые, у статуй и насекомых - пустые, у акул - очень грустные и испуганные, полные боли, а у лошадей - цыганские, c искрой молчаливой надежды, той, о которой никому, никогда, ни пол-слова. Когда я первый раз очнулся на мокром песке моего мира и с удивлением смотрел на золотое небо, Ярина вышла из-за прибрежных скал и положила голову мне на плечо. Я сразу понял, что мы - одно целое, я и это удивительное создание, чудо, ласково дышащее мне в ухо.

Дети города издалека узнавали меня и выбегали на улицы.

- Грэсси! Грэсси! Герой вернулся! - кричали они радостно и смеялись от счастья. Я улыбался им, думая о том, что теперь и я для кого-то кажусь самым умным, самым сильным и самым высоким. Скорее по привычке, но не без затаенной радости и улыбки я поднимал правую руку и творил маленькое чудо для всех этих проказников - одаривал их леденцами, куклами, шариками. Как-то я наколдовал им по порции эскимо - первый и последний раз, слишком много ребят лежало потом в постелях с текущими носами и болью в горле. А лечить я тогда еще не умел, слишком был молод, хоть и самоуверен. е по годам.

Около дворца меня встречал сам Король. Обязательно в мантии, со скипетром и при короне. Бедный! Даже в летнюю жару он выходил мне навстречу в мантии. Почему-то он решил для себя раз и навсегда, что при встречах со мной носить ее обязательно. Остальное-то время она висела в самом дальнем шкафу, но как только улицы наполнялись восторженными криками мальчишек, а девочки, краснея, бежали домой, спеша одеть самое парадное платьице, Король, страшно волнуясь, извлекал ее на свет и, тяжело пыхтя, надевал. Он очень гордился этой мантией и я никогда не забывал напомнить ему, как замечательно он в ней выглядит. Король и впрямь неплохо в ней смотрелся, особенно вечером, когда мы втроем - я, он, и Придворный Шут сидели на веранде замка и пили горячий чай с бубликами.