- Вот! - сказала она звонко и умолкла. Ей хотелось, понял я, показать этот мой рисунок всем, всем, всем, поделиться нечаянной радостью.

- Гм... - сказал директор, и, -не может быть, - поднял на меня глаза.

- Твой? - строго, но уже зная ответ наперед спросил он.

- Мой, - честно сознался я.

- Будем исключать, - сказал директор и потянулся к телефону. е увидел он моей радуги. Решил, наверное, что я сделал что-либо ужасное.

Оленька ахнула и уронила ключи от кабинета. Ключи упали на пол и зазвенели, словно струны арфы.

- Что вы, что вы, Владислав Иванович, - защебетала она, - я совсем не о том. Вы поглядите - это же настоящее чудо. Я за все время работы у вас такое в первый раз вижу. Тут же...

- Гм... - перебил ее директор. Он еще раз посмотрел на мой рисунок и на лице его появилось выражение, долженствующее означать одобрение. Приподнявшись на стуле и поправив галстук, он вновь потянулся к телефону и веско сказал:

- Будем повышать.

И хотя он смотрел на рисунок с видом знатока, я понял, что ночную радугу он так и не увидел. аверное она испугалась его и превратилась в ласточку или в лужицу лунного света. А может быть специально для него приняла вид указки или папки для документов на краю стола.

И меня повысили... Hа следующий день ко входу школы подъехала машина и меня вместе с Оленькой отвезли куда-то очень далеко, где было много плотно закрытых дверей. За двери Оленьку не пустили, а я неожиданно оказался перед грозными дядями и тетями, смотревшими на меня так, что я сразу понял - это Комиссия.

Они внимательно смотрели на мой рисунок, вертели его в разные стороны, смотрели на просвет, даже лизнули один раз, кажется. При этом они говорили между собой на совершенно непонятном мне языке, и я лишь краешком уха улавливал непонятные слова: "пропорция", "гаммопалитра".

- Что ж! - сказала, наконец отсовещавшись, Комиссия, - Раз ты сумел такое нарисовать простым карандашом - может у тебя есть талант.