Через два дня после ухода Мидуинтера из Торп-Эмброза миссис Мильрой, кончив свой утренний туалет и отпустив свою сиделку, через пять минут позвонила в колокольчик и, когда снова явилась эта женщина, спросила нетерпеливо, пришла ли почта.

— Почта? — повторила сиделка. — Разве у вас нет часов? Разве вы не знаете, что ещё рано спрашивать о письмах?

Она говорила с самоуверенной дерзостью служанки, давно привыкшей пользоваться слабостью своей госпожи. Миссис Мильрой, со своей стороны, по-видимому, привыкла к обращению сиделки, она отдавала приказания спокойно, не замечая этого.

— Когда придёт почтальон, — сказала она, — выйдите к нему сами. Я ожидаю письмо, которое должна была получить уже два дня назад. Я этого не понимаю. Я начинаю подозревать слуг.

Сиделка презрительно улыбнулась.

— Кого ещё будете вы подозревать? — спросила она. — Не гневайтесь! Я сама отворю дверь, когда почтальон позвонит, и мы посмотрим, принесу ли я вам письмо. Сказав эти слова тоном и с видом женщины, успокаивающей капризного ребёнка, сиделка, не ожидая, чтобы её отпустили, ушла из комнаты.

Миссис Мильрой, оставшись одна, медленно, с трудом повернулась на постели. Свет от окна прямо падал на её лицо.

Это было лицо женщины, когда-то прекрасной и по летам ещё не старой. Продолжительное страдание от тяжёлого недуга и постоянная раздражительность изнурили её до такой степени, что от неё, как говорится, остались кости да кожа. На разрушение её красоты было страшно смотреть, хотя она и предпринимала отчаянные усилия скрыть это от своих собственных глаз, от глаз мужа и дочери, даже от глаз доктора, лечившего её, а он-то должен был знать правду. Голова её, из которой вылезли почти все волосы, может быть не была бы так неприятна на вид, если бы не отвратительный парик, под которым она старалась скрыть свои потери.