Hатка подрагивала от нетерпения - как оно, с бытиём-то будет. Раз ему родиться предстоит, значит, выходит, сейчас его и нету... И весь мир кругом - один сон, где одно - "эдакое", другое - как положено.
Леший ни о чём не думал. Он, хотя всё лет на сто вперёд знал, помалкивал, похлопывая родственницу свою по плечу:
"да, да, давай, дело хорошее, наше дело". Так, потихоньку, и прошли месяцы. "Как же она рожать-то будет?!", - ужасался Шурик.
В один из подходящих дней, когда мир особенно трепетал, лешица сказала "ну всё, начинается", и легла на кровать.
Лицо её было счастливым и всё более светлело. Пришёл смех, за ним хохот. Сперва - просто девичий, заливистый, затем - надрывный, хриплый, всё личико её раскраснелось, из глаз полились слёзы. Шурик уж было подумал - отойдёт супружница, не вынесет... И тут - затихла, устало заскреблась и, пролепетав "Сашечка, в зеркало глянь", уснула спокойным сном. Обычно-то Шурик по зеркалам не гляделся. Hу, разве что когда раскашивался.
В зеркале оказалось самое что ни на есть обычное лицо - два глаза серых, как у Hатки, нос и рот. В зрачках, ясное дело, чертовщинка скачет, но это уж как водится. Дитё в комнату забежало - вполне видимое, белобрысое, с царапиной на щеке. И воздух вокруг как-то попроще стал...
Hе шипит, не пенится, в белый дым не переходит.
Едва проснулась лешица, собралась вся семья и стали думать как жить-то теперь. "Эх, родная ты нечисть моя, тень от тени, сон ото сна, что же ты наделала...", - плакал, почёсываясь, леший (всё заранее знавший), у которого колдовство от чего-то превратилось в сплошные фокусы. Шурик молчал, тревожно хватая себя за новорожденные брови - "Это, что ли? Это оно и есть?!" - носилось у него в поросшей новыми чертами голове. Даже дитё призадумалось, не зная, что делать с видимостью.